ЧАСТЬ 4

— В документе сказано, что вы якобы не способны принимать решения о лечении дочери, — продолжила Клара. — Ваша мать назначена временным представителем.

В кабинете стало так тихо, что я услышала, как в радиаторе щёлкнул металл.

Лили позвала меня с лестницы.

— Мама?

Я подняла голову.

— Я здесь, солнышко.

— Почему бабушка кричит?

Я посмотрела на мать через стеклянную дверь. Её лицо уже не напоминало лицо хозяйки праздника. Оно стало маленьким, испуганным и каким-то чужим.

— Она ошиблась, — сказала я.

Мама резко подняла голову.

— Я не ошибалась. Я пыталась обеспечить Лили уход, если с тобой что-нибудь случится.

— Со мной ничего не случилось.

— Ты была в клинике одиннадцать дней! Ты почти не спала, забывала есть, путала даты. Ты не могла нормально думать.

— Поэтому ты решила забрать у меня право быть матерью?

— Я хотела, чтобы у ребёнка был взрослый, который сможет действовать.

Лили спустилась на две ступеньки, держась за деревянные перила.

— Я не хочу, чтобы бабушка решала за меня, — сказала она.

Мама прижала ладонь к груди.

— Лили, я люблю тебя.

— Тогда почему ты хочешь запереть меня наверху?

Эти слова прозвучали тише, чем всё остальное, но мама отшатнулась, будто девочка бросила в неё камень.

Я быстро подошла к лестнице.

— Вернись в комнату, пожалуйста.

— Они уйдут?

— Да.

— Все?

Я посмотрела на людей за воротами. На автобусы, забитые праздничными стульями. На белые розы, лежавшие прямо в пыли. На отца, который стоял, опустив руки.

— Все, кто пришёл без приглашения, — сказала я.

Лили кивнула и поднялась наверх.

Шериф попросил родителей отойти от участка, а представитель кредитора передал ему копии документов. Никого не арестовали. Но Марианна Картер впервые поняла, что красивое платье не защищает от последствий.

Отец остался у ворот.

— Эмили, дай мне объяснить.

Я вышла на крыльцо, но не спустилась.

— Объясняй.

Он снял с лацкана золотую булавку. В руке она казалась дешёвой, хотя стоила, наверное, больше, чем моя первая машина.

— Мы задолжали банку после того, как я вложил деньги в мастерскую своего брата. Он обещал вернуть всё до осени, но исчез. Потом мама узнала, что кредитор может забрать наш дом. Она придумала фонд, инвесторов, этот праздник. Я должен был остановиться.

— Но не остановился.

— Я боялся.

— И поэтому подделал мою подпись.

Он посмотрел на землю.

— Да.

Мама резко повернулась к нему.

— Ты не имеешь права выставлять меня единственной виноватой!

— Я не выставляю, — ответил отец. — Я просто больше не буду говорить, что это была только твоя идея.

Мама подошла к нему.

— После всего, что я сделала для тебя?

— Именно поэтому я так долго молчал.

Тётя Рут тихо сказала:

— Марк, передай Эмили оригинал.

Он достал из внутреннего кармана сложенный документ. Бумага была смята по краям, а на первой странице стояла моя поддельная подпись.

Я не взяла её сразу.

— Почему ты приехал с оригиналом?

Он сжал бумагу.

— Потому что хотел заставить тебя подписать настоящий экземпляр. Но когда увидел Лили в окне, понял, что мы зашли слишком далеко.

— Ты понял это только тогда?

Отец закрыл глаза.

— Нет. Я понял это, когда мама сказала: «Запри её наверху». А потом всё равно сел в машину.

Это признание оказалось страшнее оправданий.

Я спустилась к воротам. Шериф передал мне папку. В ней лежали копия поддельного документа, письмо матери нотариусу и заявление кредитора.

Клара оставалась на связи.

— Эмили, вам нужно сегодня же направить письменный отказ от передачи права пользования и отдельно отозвать заявление об опеке. Я уже подготовила формы.

— Сделайте это, — сказала я. — И отправьте копии в клинику и кредитору.

— Будет сделано.

Мама засмеялась коротко и нервно.

— Ты собираешься разрушить семью из-за одной ошибки?

— Это не одна ошибка.

Я подняла папку.

— Это поддельная подпись. Попытка забрать мою землю. Попытка получить контроль над лечением моей дочери. И приказ запереть больного ребёнка ради юбилейного ужина.

— Я могу всё исправить.

— Как?

Она посмотрела на автобусы.

— Я отменю праздник.

— Он уже отменён.

— Я верну все деньги.

— Деньги вернёшь кредитору.

— Я расскажу всем, что случилось.

— Нет. Ты расскажешь им правду, если они спросят. Но не будешь использовать их стыд, чтобы снова сделать меня виноватой.

Мама открыла рот, но отец перебил её.

— Мы уедем.

Она повернулась к нему.

— Ты выбираешь её?

— Я выбираю не идти дальше по этой дороге.

Это не было красивым примирением. Никто не обнял меня через ворота. Никто не попросил прощения так, чтобы боль исчезла.

Отец снял с пояса связку ключей и положил её на каменный столб у въезда.

— Здесь ключ от сарая, — сказал он. — И от боковой двери. Остальные я отдам из склада.

— Отдай всё сегодня.

— Отдам.

— И подпиши отказ от любых претензий на ферму.

Он кивнул.

Мама смотрела на меня, словно ожидала, что я смягчусь ради гостей, ради фамилии, ради привычного порядка вещей.

Я не смягчилась.

Но и не стала кричать.

Когда автобусы один за другим развернулись на дороге, праздничные ленты зацепились за ветки. Белые розы так и остались лежать в пыли.

Тётя Рут задержалась.

— Ты уверена, что справишься?

— Не одна.

Я посмотрела на папку.

— Клара поможет с документами. Врач поможет с Лили. А я наконец знаю, кому нельзя отдавать ключи.

Рут улыбнулась и протянула мне маленький медный колокольчик.

— Бабушка держала его у кухни. Он пропал после её смерти. Я нашла его среди вещей твоих родителей.

На колокольчике была выгравирована дата, когда бабушка впервые приехала на ферму. Я узнала царапину у края: в детстве я однажды уронила его в колодец.

— Почему ты отдаёшь его мне сейчас?

— Потому что он никогда не принадлежал им.

В доме Лили снова позвала меня.

Я поднялась наверх и вошла в её комнату. Она сидела на кровати, укрыв ноги клетчатым пледом, а рядом стоял стакан воды с трубочкой.

— Они уехали?

— Да.

— Праздник будет?

Я присела рядом.

— Не сегодня.

— А когда-нибудь здесь будет праздник?

Я посмотрела на окно, за которым рабочие всё ещё снимали с деревьев чужие белые ленты. Потом достала из кармана медный колокольчик.

— Будет. Но сначала ты выберешь музыку.