Моя невеста пожелала мне смерти у больничной койки, но после одного движения пальца её улыбка исчезла

В пять утра я услышал за больничной дверью голос человека, который уже делил моё наследство, пока я лежал неподвижно и считался безнадёжным.

За стеклом палаты Манхэттен просыпался тяжело и шумно: сирены скользили между небоскрёбами, лифт звенел на каждом этаже, а в коридоре мягко шуршали подошвы тех, кому было выгодно дождаться моей смерти.

Пять дней назад мой «Бентли» врезался в ограждение на скоростной трассе. Тормозной шланг перерезали чисто, почти профессионально. Нико, мой водитель и единственный человек, который знал все мои привычки, погиб мгновенно. Я выжил с переломанными рёбрами, пробитой губой и кровью в лёгких.

Но страшнее боли была мысль, которая не отпускала меня с той секунды, когда я открыл глаза в реанимации:

убийца находился рядом.

Я приказал доктору Самуэлю Кларку объявить всем, что мой мозг впал в кому. Тело действительно не слушалось меня. Каждое дыхание резало грудь, пальцы дрожали от лекарств. Но сознание оставалось ясным.

Утром Нью-Йорк узнал, что Доминик Моретти неподвижно лежит в частной палате, а люди вокруг начали делить его жизнь.

В понедельник в девять утра мой двоюродный брат Энтони стоял возле окна и говорил по телефону. На его пальце блестел тяжёлый перстень с трещиной в янтаре. Я подарил его Энтони после смерти его отца, когда тот плакал у меня на плече.

Теперь он даже не понизил голоса.

— Нужно обновить структуру управления, пока он не способен подписывать документы, — сказал Энтони. — Семья не может ждать.

Я слушал, как металл его перстня постукивает по стеклу, и чувствовал, как под бинтами напрягаются мышцы живота. Хотелось открыть глаза. Нельзя.

В полдень пришёл Ричард Белл, мой советник. Он держал папку у груди и плакал так убедительно, что медсестра принесла ему воду.

— Доминик был мне как брат, — произнёс он.

Через минуту дверь закрылась. Ричард достал телефон.

— Если он не очнётся до пятницы, доверительный фонд перейдёт под временный контроль, — прошептал он. — Только не ошибитесь со сроками.

Я услышал щелчок застёжки на его кожаной папке и понял: речь шла не о моём выздоровлении.

Вечером приехала Вероника Хейл. На ней было чёрное шёлковое платье, хотя похорон ещё не было. У двери она плакала, прижимая к губам кружевной платок. Когда медсестра вышла, слёзы исчезли.

Вероника села рядом и провела ногтем по краю простыни.

— Ты должен был подписать всё ещё тогда, когда я просила, — сказала она. — Теперь придётся ждать, пока ты перестанешь мешать.

От её духов пахло горьким жасмином и холодным металлом. Когда-то этот запах казался мне дорогим. Теперь он вызывал во рту вкус крови.

Она наклонилась к моему уху.

— Умри до пятницы, Доминик. Деньги движутся быстрее, когда ты перестаёшь дышать.

Её губы оставили на моём лбу холодный след помады.

Через три минуты дверь снова открылась. В палату вошла Грейс Миллер, уборщица из моего дома. В руках она держала вазу с белыми лилиями.

— Ненавижу эти цветы, — пробормотала Грейс, меняя воду. — Они пахнут похоронным залом, который пытается притвориться свадебным.

Она поправила одеяло у моего плеча. Не для камер. Просто заметила, что я замёрз.

Потом наклонилась ниже.

— Я слышала мисс Хейл вчера. Она сказала, что горе полезно только тогда, когда его фотографируют.

Грейс сжала пальцы на покрывале.

— Но сегодня она говорила не о горе. Это был обратный отсчёт.

Я медленно пошевелил мизинцем.

Грейс резко вдохнула, отступила к двери, и в тот же миг за стеной раздались быстрые шаги. Кто-то остановился прямо перед палатой. Ручка двери начала опускаться…

ЧАСТЬ 2

Ручка опустилась, но дверь не открылась. Грейс успела повернуть внутренний замок, а я услышал, как за дверью кто-то раздражённо выругался.

— Уборка закончена? — спросил мужской голос.

Грейс подняла глаза на меня. В её лице было столько страха, что я понял: она узнала голос.

— Здесь нельзя находиться, — ответила она. — Пациент отдыхает.

— Пациент ничего не слышит.

В коридоре звякнул металл. Грейс быстро сунула руку под край моего матраса и достала маленький латунный ключ на красной ленте.

— Это нашли в его кабинете после аварии, — прошептала она. — Нико оставил его у меня за день до поездки. Сказал, если с вами что-нибудь случится, отдать только вам.

Я не мог спросить, откуда она знала, что я слышу. Только снова шевельнул мизинцем.

Грейс побледнела.

— Значит, вы со мной.

— Откройте, Грейс, — потребовал голос снаружи. — Мистер Белл велел проверить лекарства.

Она спрятала ключ в карман фартука.

— Сейчас выйду.

Когда шаги удалились, Грейс наклонилась ко мне.

— В старой мастерской за вашим домом есть металлический шкаф. Ключ подходит к нижнему ящику. Нико сказал, что там лежит не вещь, а доказательство.

У меня пересохло во рту. Нико не доверял почти никому. Если он оставил мне ключ, значит, заметил что-то до аварии.

В семь вечера доктор Кларк вошёл один. На нём был белый халат с пятном йода возле кармана. Он поставил на столик стакан воды и закрыл жалюзи.

— Доминик, слушайте внимательно. Анализы показывают, что вы можете говорить, но мы пока никому об этом не сообщали.

Я слегка согнул указательный палец.

— Хорошо, — прошептал доктор. — Завтра утром они потребуют подписать распоряжение о временном управлении фондом. Ричард уже подготовил бумаги. Но есть ещё кое-что.

Он достал из кармана сложенный лист.

— В вашей крови нашли след лекарства, которого я вам не назначал. Малую дозу вводили несколько ночей подряд. Оно замедляет дыхание.

Я почувствовал ледяной холод в ладонях.

— Кто имеет доступ? — спросил я с трудом.

— Медсёстры, дежурный врач и человек, который оплачивает отдельный пост охраны.

— Вероника?

Кларк не ответил. Только посмотрел на закрытые жалюзи.

В половине десятого Энтони вернулся вместе с Вероникой. Они остановились у моей кровати, уверенные, что я ничего не слышу.

— В пятницу всё должно быть завершено, — сказала Вероника.

— А если он очнётся? — спросил Энтони.

— Тогда подпись заставят поставить.

— Он упрямый.

— Упрямство исчезает, когда человеку нечем дышать.

Моё сердце ударило так сильно, что прибор возле кровати пискнул. Вероника мгновенно повернула голову.

— Что это было?

Энтони подошёл к монитору. Треснувший янтарь на его перстне блеснул в зелёном свете.

— Ничего. Сердце реагирует на лекарство.

Вероника наклонилась надо мной.

— Ты ведь правда ничего не понимаешь, Доминик?

Её пальцы сомкнулись вокруг моего запястья. Я ощущал, как ноготь впивается в кожу.

Грейс стояла в коридоре с тележкой и видела всё через щель двери. Она не двигалась, пока Вероника не отпустила меня.

Ночью я попросил доктора Кларка дать мне ручку. Писать я мог только левой рукой, медленно и неровно. На клочке бумаги вывел два слова: «Пятница. Шкаф».

Кларк прочитал и спрятал лист во внутренний карман.

Но утром металлический ключ исчез из фартука Грейс.

А на подоконнике моей палаты лежала записка, написанная почерком Нико: «Не доверяйте тому, кто принесёт вам папку»…

ЧАСТЬ 3

Я перечитал записку трижды, хотя буквы расплывались перед глазами. Бумага была вырвана из блокнота Нико — я узнавал его привычную наклонную черту и маленькую точку после каждой даты.

В девять утра Ричард вошёл в палату с той самой кожаной папкой. На этот раз он не плакал.

— Доминик, если вы меня слышите, это ненадолго, — сказал он, закрывая дверь.

За ним вошли Энтони и Вероника. Доктор Кларк стоял у стены, а Грейс ждала в коридоре, будто случайно задержалась возле тележки.

Ричард разложил бумаги на столике.

— Временное управление фондом. Обычная мера, пока вы не способны принимать решения.

Вероника положила рядом ручку.

— Подпись нужна только на последней странице.

Я медленно открыл глаза.

Вероника отступила так резко, что задела вазу. Вода плеснула на пол, белые лилии качнулись.

— Вы… — выдохнул Энтони.

— Жив, — сказал я. Голос был хриплым, но достаточно громким.

Ричард побледнел.

— Это невозможно. Доктор говорил…

— Доктор говорил вам то, что я велел ему говорить.

Кларк шагнул к кровати.

— И ещё он велел мне записывать каждую дозу, которую вы приносили для пациента.

Ричард схватил папку.

— Это безумие.

— Нет, — произнесла Грейс из двери. — Безумие — думать, что никто не замечает.

Она достала из кармана латунный ключ.

Энтони резко повернулся к ней.

— У вас его не было.

— Было два, — ответила Грейс. — Один вы забрали ночью из моего кармана. Второй Нико спрятал в ручке моей тележки.

Я посмотрел на Энтони.

— Ты вошёл в мой дом в день аварии. Сказал, что приехал забрать документы. Но камеры показывают: ты провёл там сорок семь минут и вышел с красным металлическим ящиком.

— Камеры можно подделать.

— Не эти, — сказала Грейс. — Я сама меняла в них батареи.

Она положила на стол маленькую тетрадь.

— Я записывала всё, потому что мистер Моретти однажды помог моему сыну. Нико просил следить за людьми, которые приходят после полуночи.

Грейс открыла страницу.

— Энтони был в гараже за два часа до выезда. Ричард приехал через десять минут после него. А мисс Хейл принесла маленький флакон и передала его дежурной медсестре.

Вероника сжала губы.

— Она врёт.

Кларк поставил перед ней лист анализа.

— В крови Доминика обнаружено именно это вещество. И оно не из больничной аптеки.

Ричард вдруг ударил ладонью по столу.

— Вы не понимаете, что делаете! Если фонд не перейдёт под управление, компания рухнет. Долги уже превышают стоимость активов.

Я посмотрел на него.

— Вот почему ты торопился. Ты не хотел получить мои деньги. Ты хотел закрыть свои долги моими.

Его лицо изменилось. Он понял, что сказал лишнее.

Энтони шагнул к нему.

— Ты говорил, что всё под контролем.

— А ты говорил, что перережешь шланг чисто, — сорвалось у Ричарда.

В палате стало неподвижно.

Вероника закрыла рот рукой.

Энтони посмотрел на неё, потом на меня.

— Я не собирался убивать его, — сказал он. — Только остановить машину.

— Нико погиб, — ответил я.

В коридоре зазвонил телефон доктора Кларка. Он поднял трубку, послушал несколько секунд и медленно посмотрел на меня.

— Доминик, в старой мастерской нашли ещё один ящик. Но его открыл не Нико. Внутри лежит документ, который меняет всё, что вы знаете о доверительном фонде…