ЧАСТЬ 4
Я прижала сумку к груди и отступила к стене.
— Не трогай её вещи.
Эрик остановился в полушаге от меня. На его лице ещё оставалась злость, но под ней проступил испуг.
— Я хотел только получить доступ к её карте.
— Зачем?
— Чтобы оформить страховку.
— У тебя не было даже её свидетельства о рождении, — сказала я. — Откуда ты узнал номер медицинской карты?
Он промолчал.
Барбара забрала у него телефон и положила на стол.
— Ты пытался изменить контактное лицо не ради страховки. Ты хотел получить документы, подтверждающие её инвалидность, и использовать их для налоговой льготы.
Лора резко повернула голову.
— Что?
— Он говорил мне, что ребёнка нет, — сказала Барбара. — А теперь хотел записать дочь на себя, чтобы уменьшить свои долги.
Эрик ударил ладонью по столу. Чашка Павла подпрыгнула, кофе пролился на деревянную поверхность.
— Я не собирался красть у неё деньги!
— Ты уже украл, — ответила я. — Ты забрал деньги со счёта, когда я лежала беременная. Ты забрал доверенность у матери. Ты хотел забрать медицинские документы у собственной дочери. Как это называется, если не кража?
— Я был загнан в угол.
— Нет. Ты сам вырыл этот угол и привёл туда всех нас.
Барбара поставила перед ним бланки.
— Подпиши отказ от всех притязаний на дом. Подтверди, что проживал там без арендной платы. И напиши заявление кредитору, что использовал мою доверенность без разрешения.
Эрик посмотрел на бумаги.
— Если я это подпишу, у меня ничего не останется.
— У тебя останется возможность отвечать за собственные решения.
Он горько усмехнулся.
— Ты выбрала её вместо сына.
Барбара посмотрела на меня, затем на Хлою.
— Я выбрала правду вместо лжи. Это не одно и то же.
Лора сняла с пальца ключ от машины и положила его на стол.
— Я ухожу.
Эрик резко повернулся.
— Ты не можешь сейчас меня бросить.
— Ты сказал, что дом твой. Что деньги у тебя есть. Что твоя мать подарила тебе всё это. Я не собираюсь жить рядом с человеком, который заложил чужой дом и скрывал собственного ребёнка.
— Лора, подожди.
— Нет. Я достаточно подождала, пока ты станешь тем, кем себя изображал.
Она вышла в коридор, но не хлопнула дверью. Её шаги затихли на лестнице, и от этого стало ещё тяжелее. Эрик остался среди дорогой мебели, которую оплатил чужими деньгами.
Павел разложил документы по порядку.
— Барбара, если вы подпишете заявление сегодня, регистрация залога будет приостановлена. Но потребуется подтверждение, что подпись поддельная.
— Марту уже готовы выслушать, — сказала Барбара. — У неё есть записи из рабочего календаря.
Марта кивнула.
— И я помню, кто просил сделать копию паспорта.
Эрик медленно сел.
— Мама, я не хотел доводить до этого.
— До чего? До того, что тебя поймают?
— До того, что ты узнаешь, какой я на самом деле.
В комнате стало тихо. Хлоя закашлялась, и я сразу включила прибор. Шипение заполнило пространство между нами.
Эрик смотрел на маленькую маску у лица дочери. Впервые он не отвёл взгляд.
— Она похожа на меня, — сказал он.
— Она похожа на человека, которому ты причинил боль, — ответила я.
Барбара взяла его руку и вложила в неё ручку.
— Подписывай.
— Ты правда хочешь, чтобы я признал всё?
— Я хочу, чтобы ты перестал прятаться за чужими именами, деньгами и жалостью.
Он подписал первый лист. Потом второй. На третьем рука у него дрогнула.
— Если я откажусь от дома, где я буду жить?
— Не знаю, — сказала Барбара. — Но это первый вопрос, который ты задаёшь о последствиях, а не о том, как их избежать.
После подписания мы поехали в клинику. Было уже почти девять вечера. В коридоре горели жёлтые лампы, на стенах висели рисунки детей, а за стойкой дежурная медсестра держала в руках распечатанное заявление.
— Вы мать Хлои? — спросила она.
— Да.
— А он отец?
Я посмотрела на Эрика.
— Биологически — да. Но контактным лицом остаюсь я.
Эрик достал подписанные бумаги.
— Я отказываюсь от доступа к её медицинским сведениям без согласия Евы.
Медсестра внимательно прочитала документ и убрала заявление из папки.
— Тогда вопрос закрыт.
Эрик кивнул, но не ушёл.
— Можно мне увидеть её?
Я долго смотрела на Хлою. Она спала, сжав крошечные пальцы вокруг края одеяла. За последние дни я столько раз просила Эрика просто посмотреть на неё, что теперь его просьба казалась почти чужой.
— Пять минут. И без обещаний, которые ты не сможешь выполнить.
Он подошёл к люльке. Не коснулся ребёнка. Только наклонился и прошептал:
— Прости меня, Хлоя.
Я не сказала, что она ещё слишком мала, чтобы понять его слова. Некоторые извинения произносят не для того, кто пострадал, а для того, кто наконец увидел последствия.
Барбара осталась рядом со мной, пока Эрик подписывал последний лист о передаче дома. Его прежний блеск исчез. Он больше не мог хвастаться чужим имуществом, не мог прикрываться именем матери и не мог использовать дочь как строку в расчётах.
Через два дня нотариус подтвердил отмену залога. Кредитор потребовал деньги с Эрика, как и было указано в договоре. Лора забрала вещи и машину, оформленную на себя. Барбара сменила замки в доме и передала ключи не сыну, а управляющему, потому что решила продать здание, чтобы погасить старые обязательства и оплатить лечение Хлои.
— Ты продашь дом? — спросила я.
— Дом помог ему спрятаться, — ответила Барбара. — Я не хочу, чтобы стены снова стали оправданием для лжи.
Она открыла отдельный счёт на имя Хлои и положила туда деньги, которые Эрик когда-то снял с нашего общего счёта. Не все — часть пришлось вернуть банку, часть Барбара добавила сама.
— Я не могу вернуть тебе месяцы страха, — сказала она. — Но могу сделать так, чтобы страх больше не решал, получит ли Хлоя лечение.
Я обняла её. Это было первое объятие между нами за всё время нашего знакомства.
Эрик приходил в клинику по расписанию, которое установила я. Сначала он приносил дорогие игрушки, будто хотел купить ими место рядом с дочерью. Я возвращала их.
— Ей нужны не игрушки, — сказала я. — Ей нужны лекарства и спокойствие.
После этого он начал приходить с аптечными чеками и сидел в коридоре, пока я разговаривала с врачом. Он не требовал впустить его. Не спорил. Не называл себя жертвой.
Однажды он принёс небольшую тетрадь с записями расходов. На первой странице были перечислены его долги, платежи и даты обязательных выплат.
— Зачем ты это показываешь? — спросила я.
— Чтобы ты знала, что я не собираюсь перекладывать их на тебя или на мать.
— Это не возвращает доверия.
— Я знаю.
Он сказал это спокойно. Без просьбы простить его.
Я не простила его в тот день. Возможно, некоторые вещи нельзя исправить одной фразой. Но я увидела, что он впервые сделал выбор, который не приносил ему немедленной выгоды.
Через неделю Барбара принесла мне из нотариальной конторы маленький металлический жетон от старого сейфа. На нём была выгравирована цифра семь — номер ячейки, где хранилась новая папка с документами Хлои.
— Теперь все оригиналы у тебя, — сказала она. — Свидетельство, медицинские бумаги, договор счёта. Никто больше не получит их без твоей подписи.
Я повесила жетон на ручку сумки рядом с ингалятором.
В тот вечер Хлоя впервые сама удержала маску ладонью. Её дыхание всё ещё было слабым, но ровным. Я сидела рядом, считая каждый вдох, когда в палату постучали.
На пороге стоял Эрик.
— Врач сказал, что сегодня ей лучше.
— Да.
— Я могу остаться на десять минут?
Я посмотрела на него, затем на маленькую руку дочери.
— На пять. И сядь там, где она тебя видит.
Он сел у края кроватки, не приближаясь. Хлоя открыла глаза и долго смотрела на него.
Эрик не пытался взять её на руки. Только положил ладонь на матрас и прошептал:
— Я буду приходить, пока ты не узнаешь меня. Даже если это займёт всю мою жизнь.
Я поправила трубку ингалятора и услышала, как прибор снова зашипел — ровно, терпеливо, будто отсчитывал не его обещания, а каждый вдох, который Хлоя сумела сделать сама.
Пропустили начало?
