ЧАСТЬ 4
— Кому? — переспросила я.
На другом конце провода нотариус назвала имя, и у Николаса выпала из рук ручка.
— Повторите, — попросил он.
— Виктории Мерсер. Законной дочери Ричарда Мерсера.
Я посмотрела на Николаса.
— Но у Ричарда была только одна дочь.
— Он так думал, — ответил Николас.
В палате пахло молоком, лекарствами и мокрой шерстью моего жёлтого шарфа. За стеклом отделения для новорождённых мерцали лампы. Трое моих детей лежали в отдельных кювезах, каждый под тонкой трубкой, каждый слишком маленький для мира, в который их так торопливо вытолкнули.
Нотариус попросила приехать утром. Я не могла оставить детей, поэтому Николас привёз её прямо в больницу.
В семь сорок пять дверь палаты открылась, и вошла женщина лет пятидесяти с кожаным портфелем. У неё были седые пряди у висков и такое же движение бровей, как у Ричарда на старых фотографиях.
— Я Виктория, — сказала она. — И я не пришла отнимать у вас компанию.
— Тогда зачем вы здесь?
Она положила портфель на стул.
— Чтобы сказать, что ваша мать спасла и меня.
Виктория рассказала, что была внебрачной дочерью Ричарда. Эвелин узнала о ней много лет назад и тайно оплачивала её обучение. Когда Виктория заболела, именно Эвелин продала свои украшения, чтобы оплатить лечение. Ричард никогда не признавал дочь публично, но после смерти оставил ей право получить долю фонда, если Клэр откажется направить её на благотворительность.
— Моя мать хотела, чтобы деньги достались детям? — спросила я.
— Не только вашим детям. Всем детям, которые родятся слишком рано и останутся без помощи, — ответила Виктория. — Она говорила, что бизнес без совести превращает людей в цифры.
Николас отвернулся к стене.
— Я не знал о Виктории.
— Ричард боялся, что Итан найдёт её, — сказала нотариус. — Поэтому спрятал распоряжение в архиве фонда.
В эту минуту в палату вошёл Итан.
Он выглядел так, будто не спал несколько ночей: небрежно застёгнутый воротник, тёмные круги под глазами, мокрые следы на ботинках. За ним никто не пришёл. Ни Мартин, ни Сабрина.
— Мне нужно поговорить с Клэр, — сказал он.
— Уходи, — ответил Николас.
Итан посмотрел на меня.
— Компания рушится. Совет заморозил сделку. Сабрина забрала деньги и улетела.
— Ты хотел именно этого, — сказала я.
— Я хотел не разрушить всё.
— Ты дал мне сутки на исчезновение.
Он сглотнул.
— Я думал, что если ты узнаешь о доле, то заберёшь компанию. Я боялся, что потеряю всё.
— Поэтому решил забрать всё у меня?
Итан опустил взгляд на медицинскую папку с жёлтой птичкой. На её краю всё ещё виднелся засохший апельсиновый след.
— Я не знал, что ты окажешься на автобусе.
— Но знал, что мои карты не сработают.
— Я собирался прислать деньги.
Николас коротко усмехнулся.
— После подписания отказа.
Итан не стал отрицать.
Я почувствовала не гнев, а усталость. Такую глубокую, что даже боль в теле казалась чем-то далёким.
— Ты пришёл просить меня спасти компанию?
— Я пришёл попросить шанс объяснить.
— Объясняй.
Он сел на край стула, но я не предложила ему приблизиться к детям.
— Мартин сказал, что твоя мать оставила долю тебе. Он убедил меня, что если я не подпишу соглашение о продаже, кредиторы заберут всё. Я взял деньги у инвесторов Сабрины. Потом понял, что не смогу вернуть их.
— И решил продать мою долю.
— Да.
Признание прозвучало тихо. Без оправданий и красивых слов. От этого оно стало ещё тяжелее.
— А Сабрина?
— Она знала, что ты беременна. Ей было всё равно.
— И тебе?
Итан поднял глаза.
— Мне тоже было всё равно. До той ночи.
Я посмотрела на три кювеза.
— Нет. Тебе было страшно потерять деньги. Это не одно и то же.
Он кивнул, словно получил удар.
В полдень совет директоров собрался в манхэттенском бальном зале. Итан пришёл туда, надеясь удержать хотя бы остаток власти. На столе лежали документы фонда, выписка о переводе семи миллионов и письмо Ричарда.
Председатель совета поднялся.
— Итан Мерсер, вы отстраняетесь от управления до завершения проверки.
— У вас нет права.
— Право есть у Клэр Мерсер. Пятьдесят один процент голосов принадлежит ей.
В зале зашептались.
Я сидела рядом с Викторией и держала в руках не пачку акций, а заявление, подготовленное нотариусом.
Итан повернулся ко мне.
— Ты всё отдашь фонду?
— Не всё.
Он впервые за весь день поднял голову.
— Что это значит?
— Я сохраню долю, необходимую для защиты детей и сотрудников. Остальные средства уйдут на отделения для преждевременно рождённых детей. Так хотела моя мать.
Виктория кивнула.
— Я отказываюсь от личного наследства, если фонд будет работать именно так.
Это был поворот, которого не ожидал никто, особенно Итан. Он готовился бороться за компанию против меня, а обнаружил, что два человека, которых Ричард пытался разделить, объединились вокруг цели, не связанной с ним.
Сабрина прислала заявление через своего представителя. Она разорвала контракт и потребовала вернуть деньги. Когда выяснилось, что семь миллионов ушли с корпоративного счёта незаконно, инвесторы забрали остатки сделки. Её имя исчезло с афиш через неделю.
Мартин вернулся сам.
Он принёс нотариусу полный архив, включая бумаги, которые прятал в комнате номер семь. Не из раскаяния. Он узнал, что Итан собирается переложить на него всю вину.
— Я не собирался становиться единственным виновным, — сказал он в кабинете фонда.
Его признание подтвердило каждую деталь: замороженные счета, поддельную доверенность, письмо Ричарда, которое он пытался уничтожить.
Итан потерял управление компанией, деньги инвесторов и право распоряжаться семейными счетами. Но я не хотела, чтобы он исчез за решёткой и превратился в удобного злодея, которого можно забыть. Он должен был каждый день видеть цену своих решений.
Поэтому в соглашение вошло условие: все оставшиеся личные средства Итана направляются в фонд, а сам он обязан работать там финансовым администратором под контролем совета. Не руководить. Не подписывать сделки. Сверять счета отделений, закупать аппараты для дыхания, отвечать на письма родителей, которые не могли оплатить лечение.
— Ты хочешь, чтобы я работал на тебя? — спросил он.
— Нет. Я хочу, чтобы ты работал там, где твоя жадность причинила настоящий вред.
— А дети?
— Ты увидишь их, если врачи разрешат и если они сами когда-нибудь этого захотят.
Он закрыл глаза.
— Клэр…
— Не называй это семьёй.
Через несколько дней моих детей перевели из кювезов в отдельную палату. Первый сын уже уверенно хватал пальцами край пелёнки. Вторая малышка морщила нос, когда слышала резкий звук. Третья, самая маленькая, всё ещё дышала с помощью аппарата.
Я принесла туда латунный ключ с номером семь.
Не как сувенир.
Из него сделали маленькую табличку для двери нового отделения: «Комната Эвелин Мерсер». В ней родители могли сидеть рядом с детьми, когда денег на отдельную палату не было.
Виктория настояла, чтобы под названием не писали фамилию Ричарда.
— Пусть останется имя женщины, которая действительно открыла дверь, — сказала она.
Николас стал председателем наблюдательного совета. Он передал мне все бумаги, но оставил у себя один лист — письмо моей матери.
— Почему не отдаёшь его? — спросила я.
— Потому что там есть последняя строка.
— Какая?
Он протянул письмо.
Внизу, под подписью Эвелин, было написано: «Если Клэр когда-нибудь окажется одна, пусть сначала услышит своих детей, а уже потом — всех остальных».
Я прочитала строку дважды.
В этот момент из палаты донёсся тонкий, требовательный крик моей младшей дочери. Медсестра подняла её на руки, и девочка сжала крошечный палец вокруг края моей жёлтой птички на шарфе.
Итан стоял в коридоре и смотрел через стекло.
Он не вошёл.
Я тоже его не позвала.
Моя дочь снова заплакала, и весь новый этаж ответил ей мягким ритмом аппаратов.
А на двери комнаты номер семь впервые зазвучало имя, которое Итан пытался стереть: «Эвелин Мерсер».
Пропустили начало?
