ЧАСТЬ 4

Телефон в руке Павла продолжал вибрировать, но никто не двигался.

Вайолет держала лист над столом. Бумага дрожала у неё между пальцами, а маленький знак маяка внизу казался слишком знакомым, чтобы быть случайностью.

— Отдай документ, — сказала я.

— Ты не понимаешь, что там написано.

— Поэтому и отдай.

Мать вцепилась Вайолет в плечо.

— Ты сказала, что нашла его в ящике.

— Я сказала то, что ты хотела услышать.

— Где ты была?

Вайолет отвернулась.

Павел включил громкую связь. Из телефона донёсся взволнованный голос нотариуса Сергея Мельникова.

— Нора, я проверил архив. Дополнительная страница действительно существует. Но она была изъята из дела три года назад.

— Кем?

— Вашей матерью. Она сказала, что документ испорчен водой и больше не имеет юридической силы.

Мать судорожно вдохнула.

— Это неправда.

— Тогда почему на обороте стоит моя архивная отметка? — спросил нотариус.

В кухне стало тесно от чужого дыхания.

Я посмотрела на мать.

— Ты знала о второй странице всё это время?

Она опустила глаза.

— Я боялась.

— Чего?

— Что ты узнаешь, почему отец написал её.

Павел осторожно забрал лист у Вайолет, разложил его и провёл пальцем по строчкам.

— Здесь сказано: дом и счета переходят Норе. Но есть условие. Если она добровольно согласится, мать может жить с ней до конца жизни.

Я медленно закрыла глаза.

Отец не выгнал мать из моей будущей жизни. Он оставил ей место.

— Дальше, — сказала я.

Павел продолжил:

— «Если же Екатерина использует дом для давления на Нору, распоряжается её имуществом или причиняет ей вред, право проживания прекращается, а все активы переходят в благотворительный фонд имени моей жены».

Мать пошатнулась и ухватилась за спинку стула.

— Он не мог так со мной.

— Он не делал ничего с вами, — ответила я. — Он защищал меня.

— От собственной матери?

— От женщины, которая только что облила меня супом и пыталась продать мой дом.

Вайолет вдруг стала плакать. Не громко. Сухо и зло, будто слёзы были ещё одним обвинением.

— Мама сказала, что отец ненавидел меня. Что он оставил всё тебе, потому что считал меня чужой.

Я повернулась к ней.

— Он не называл тебя чужой.

— Откуда ты знаешь?

Павел достал из папки ещё один конверт. Не серый и не новый — плотный кремовый, с выцветшей печатью маяка. Я сразу узнала почерк отца на лицевой стороне.

«Вайолет. Если Нора когда-нибудь покажет тебе это письмо, значит, вы обе оказались в беде».

Вайолет перестала плакать.

— Ты читала его? — спросила я мать.

Она молчала.

— Ты читала письмо, предназначенное Вайолет?

— Я пыталась защитить тебя.

— Нет. Ты пыталась решить, кому позволить ненавидеть меня.

Павел передал письмо Вайолет. Та развернула лист и долго смотрела на первые строки.

— Прочитай вслух, — сказала я.

— Не могу.

— Можешь.

Её голос сорвался, но она начала:

— «Вайолет, ты не обязана становиться похожей на человека, который тебя бросил. Но если ты когда-нибудь решишь жить за счёт Норы, она не должна платить за мой выбор. Я оставляю ей дом не потому, что люблю её больше. Я оставляю его тому ребёнку, которого обещал защищать».

Вайолет прижала письмо к груди.

Мать тихо сказала:

— Он был болен. Он не понимал, что делает.

— Он понимал достаточно, чтобы предусмотреть сегодняшний день, — ответил Павел.

Снаружи снова посигналили. Мужчина с портфелем нервно посмотрел на часы.

— Я ухожу, — сказал он. — Сделка прекращена. Мой клиент не станет связываться с поддельными документами и условием о благотворительном фонде.

— Вы уже внесли задаток, — сказала мать.

— Он будет взыскан с вашей дочери.

Вайолет подняла голову.

— С меня?

— Договор займа оформлен на вас.

Она посмотрела на мать.

— Ты сказала, что всё подписано Норой.

Мать открыла рот, но ответа не нашла.

Вайолет медленно положила письмо на стол.

— Ты использовала меня, чтобы украсть у неё дом.

— Я спасала тебя!

— Нет. Ты спасала свою жизнь за мой счёт.

Павел собрал документы.

— Нора, нам нужно решить, что делать с условием отца. Вы можете потребовать немедленного выселения матери. После сегодняшнего инцидента оснований достаточно.

Я посмотрела на женщину, которая дала мне жизнь и едва не отняла всё остальное.

Мать стояла у кухонной раковины, всё ещё в том платье, на которое попали капли супа. Руки у неё дрожали. Но в её лице я увидела не раскаяние, а страх перед потерей привычной власти.

— У тебя есть куда идти? — спросила я.

Она подняла на меня глаза.

— К сестре.

— Позвони ей.

— Она не возьмёт меня.

— Тогда позвони в службу размещения для пожилых женщин. Павел даст номер. Я оплачу три месяца, но не из наследства отца. Из своей зарплаты.

Павел нахмурился.

— Нора, вы не обязаны.

— Я знаю.

Мать тихо усмехнулась.

— Какая благородная. Даже после всего этого ты хочешь выглядеть хорошей.

Я почувствовала, как внутри что-то окончательно оборвалось.

— Я не хочу выглядеть хорошей. Я хочу, чтобы Вайолет не оказалась на улице из-за твоих решений.

Вайолет резко подняла голову.

— Не помогай мне.

— Я помогаю не тебе. Я прекращаю то, что начала не я.

— Почему?

Я посмотрела на письмо отца.

— Потому что он написал, что ты не обязана становиться похожей на того, кто тебя бросил.

Вайолет закрыла лицо ладонями.

Мужчина с портфелем ушёл, забрав с собой договор продажи. Павел вызвал нотариуса, а Елена осталась рядом со мной, пока врач по телефону объяснял, как обработать ожог.

Мать собрала вещи в одну небольшую сумку.

Она хотела взять серебряный компас, но я остановила её.

— Это моё.

— Твой отец подарил его тебе.

— Я знаю.

На улице Вайолет задержалась у крыльца. Её лицо было опухшим от слёз, а в руках она держала письмо.

— Нора.

— Что?

— Ты правда не знала о письме?

— Нет.

— Если бы знала, ты всё равно оставила бы мне шанс?

Я долго смотрела на неё.

— Шанс — да. Дом — нет.

Она кивнула, будто впервые услышала от меня честный ответ.

Мать села в машину службы помощи, не попрощавшись. Елена проводила её взглядом, а потом спросила:

— Ты уверена, что хочешь оставить дом?

Я повернулась к стене, где всё ещё висела crooked фотография родителей, и сняла её. За рамкой обнаружилась маленькая царапина на обоях — отец когда-то нарочно оставил её, чтобы я не забыла: вещи можно повредить, но их можно восстановить.

— Да, — сказала я. — Но сначала я переделаю кухню.

— Из-за супа?

— Из-за того, что она стала местом, где меня заставляли молчать.

Павел вышел на крыльцо.

— Нора, нотариус подтвердил: условие вступает в силу сегодня. Дом окончательно ваш. Долг Вайолет не переходит к вам. А мать больше не может вернуться без вашего согласия.

Я посмотрела на латунный брелок-маяк в своей ладони. Он был тёплым от кожи.

— А письмо?

— Останется у Вайолет, если вы позволите.

Я кивнула.

— Пусть оставит. Ей нужно что-то, что не принадлежит матери.

Вайолет стояла у машины и держала письмо так осторожно, будто это была не бумага, а последняя ниточка к человеку, которого мы обе потеряли.

Я вошла в кухню и увидела на столе серебряный компас. Вайолет оставила его там.

Под ним лежала короткая записка.

«Я верну его, когда заработаю сама».

Я не стала выбрасывать записку. Только положила компас рядом с письмом отца, которое теперь осталось у другой дочери.

А потом взяла телефон и набрала номер мастера.

— Мне нужна новая столешница, — сказала я. — И уберите, пожалуйста, след от той миски.