ЧАСТЬ 4
У меня пересохло во рту.
В первом ряду сидела моя мать.
Она приехала на соревнования впервые за год и всё это время держала на коленях маленькую чёрную сумку. Когда я посмотрела на неё, мама закрыла глаза.
— Я знала, — сказала она.
Эти два слова ударили сильнее, чем падение на помост.
Артём выключил громкую связь.
— Ирина, что именно вы хранили?
Мама поднялась. Её пальцы так сильно вцепились в ремешок сумки, что побелели костяшки.
— Оригинал акта о неисправности. И письмо от врача.
— Почему вы не передали их раньше? — спросила я.
Она подошла к нам, но остановилась на расстоянии вытянутой руки.
— Потому что мне угрожали.
Сергей Павлович коротко усмехнулся.
— Никто вам не угрожал.
Мама повернулась к нему.
— Вы приходили к нам домой в тот вечер. Вы сказали, что если дело станет публичным, Эмму исключат из сборной за нарушение правил безопасности, а меня уволят из спортивной школы.
— Я просто объяснил последствия.
— Вы положили на стол фотографию моей дочери на больничной койке и сказали, что следующую фотографию сделают уже для газет.
Лида прикрыла рот ладонью.
Я смотрела на маму и чувствовала, как внутри меня поднимается не гнев, а усталость. Такая глубокая, что хотелось просто сесть на пол.
— Почему ты молчала передо мной?
Мама сглотнула.
— Ты только очнулась после операции. Ты спрашивала, сможешь ли снова ходить. Я решила, что главное — вернуть тебе ноги, а не разрушить всё вокруг.
— Ты отняла у меня право знать.
— Я знаю.
Она открыла сумку и достала коричневую папку, обёрнутую прозрачным пакетом. На уголке виднелось старое пятно от кофе.
Павел Ильич наклонился к документу.
— Это тот самый акт. Я видел, как его подписывали.
— Вы тоже молчали год, — сказала я.
Он опустил голову.
— Я испугался. У меня больная жена, а Сергей сказал, что найдёт способ лишить меня работы. Но сегодня я увидел, как помост снова поддался под вами. И понял: если промолчу ещё раз, уже не смогу смотреть себе в лицо.
В этот момент Лида шагнула к Сергею.
— Вы сказали, что акт уничтожен.
— Лида, не начинай.
— Вы сказали, что никто ничего не найдёт.
— Замолчи.
— Вы обещали, что после моего отбора Эмме дадут уйти спокойно.
Сергей схватил её за локоть.
— Ты подписала всё сама.
Лида вскрикнула. Артём мгновенно оттолкнул его руку.
— Уберите руки.
Сергей отступил, но было поздно. Марина Викторовна уже вызвала представителей федерации, а Павел Ильич стоял рядом с открытой дверью и повторял каждую фразу, чтобы её услышали в коридоре.
Через час в зале собралась комиссия. Не было громких объявлений и камер. Только длинный стол, четыре папки и запах остывшего кофе.
Мне предложили перенести выступление на следующий день.
Я отказалась.
— Почему? — спросила Марина Викторовна.
— Потому что я не хочу, чтобы моё возвращение зависело от того, признают ли они свою вину.
— Но вы можете не справиться.
Я посмотрела на своё забинтованное колено.
— Это будет мой результат. Не их.
На следующий вечер зал снова был полон. Помост заменили, крепления проверили трижды. Сергей Павлович не пришёл. Позже стало известно, что его отстранили от работы, а комиссия открыла дело о подделке документов и угрозах свидетелям. Но для меня это было уже не главным.
Перед выходом Лида нашла меня за кулисами.
Она держала в руках мою деревянную заколку-ласточку. Я даже не заметила, как выронила её в день падения.
— Павел Ильич нашёл её под помостом, — сказала Лида.
Я протянула руку, но не сразу взяла.
— Зачем ты пришла?
— Сказать правду до конца. Я не хочу, чтобы ты думала, будто я смеялась только из-за Сергея.
Я молчала.
— Я завидовала тебе, — продолжила она. — Ты могла быть сильной даже тогда, когда все видели только твою боль. Я боялась, что рядом с тобой сама стану незаметной.
— Поэтому решила сделать меня слабее?
— Да.
Прямой ответ оказался страшнее оправданий.
— Я не могу тебя простить сегодня.
— Я не прошу.
— И не знаю, смогу ли когда-нибудь.
— Тогда просто выступи. Без меня.
Она положила заколку на скамью и ушла.
Я прикрепила ласточку к волосам.
Музыка началась.
Первый элемент я выполнила осторожно. Второй — чисто. На третьем колено снова отозвалось болью, но я не остановилась. Я не пыталась доказать, что прежняя Эмма вернулась. Прежней Эммы больше не существовало.
Я стала тяжелее, медленнее и осторожнее.
Но знала каждую точку своего тела.
На последнем вращении я увидела маму. Она сидела на краю трибуны, сжимая папку с актом обеими руками. Рядом стоял Павел Ильич. Чуть дальше Лида смотрела на помост, не поднимая головы.
Я приземлилась.
Не идеально.
Но сама.
Зал поднялся на ноги. Судьи переглянулись, а потом показали оценку, которой хватало для возвращения в областную сборную. Я не закричала и не заплакала. Только провела пальцами по деревянной ласточке и почувствовала, что она больше не режет ладонь.
После награждения Марина Викторовна подошла ко мне с новым документом.
— Федерация предлагает вам место в комиссии спортсменов. Вы сможете участвовать в проверке залов и подписывать протоколы безопасности.
Я перечитала предложение.
— Даже если я не буду выступать?
— Особенно если не будете. Вы знаете цену чужой подписи.
Я согласилась.
Мама ждала меня у выхода. В руках у неё всё ещё была папка с кофейным пятном.
— Ты хочешь, чтобы я отдала её комиссии? — спросила она.
— Нет.
— Что же тогда?
— Оставь себе. Но больше никогда не прячь от меня то, что касается моей жизни.
Она кивнула и заплакала.
Я обняла её не сразу. Сначала забрала папку и вложила внутрь свою заколку. Коричневый картон мягко сомкнулся вокруг маленькой деревянной ласточки.
Лида позже дала письменные показания. Она потеряла место в сборной и право выступать до окончания разбирательства, но не исчезла из зала. Каждое утро она приходила в техническую комиссию и проверяла крепления вместе с Павлом Ильичом. Мы почти не разговаривали.
Однажды она спросила:
— Ты всё ещё считаешь, что я должна уйти?
Я ответила:
— Я больше не решаю, кем тебе быть. Но теперь каждый твой шаг должен выдержать проверку.
Она кивнула.
На стене спортивного зала повесили новый журнал безопасности. Под каждой строкой стояли две подписи: инспектора и представителя спортсменов.
Моё имя оказалось второй.
А под помостом больше никогда не оставляли ничего, кроме чистых матов.
В день первого заседания комиссии я положила деревянную ласточку рядом с журналом и сказала:
— Проверяем всё. Даже то, чему очень хочется поверить.
Пропустили начало?
